Осознание не пришло ко мне внезапно. Оно зародилось где-то в глубине, в тот самый миг, когда мой взгляд впервые наткнулся на его фигуру на вечерних улицах Чамили. Он казался всего лишь ещё одним заблудшим путником на мокрых улицах, припорашиваемых жалким подобием снега. Но что-то остановило меня. Не внешность, не одежда — нечто неуловимое, проступавшее сквозь его молчаливую осторожность. И потом, ту проверку на испорченность его души с визитницей, что Макс легко прошёл, что заставила моё сердце, привыкшее к постоянной бдительности, на мгновение застыть. Не было в нём того скрипучего, прогорклого оттенка скверны, что цепляется к большинству душ, наполняющих улицы. Сейчас, стоя в скромной комнате отдыха, примыкающей к часовне, я чувствовал странное, почти детское смятение. Эта комната, с её потертыми кожаными диванами, старой полкой с книгами и крошечным телевизором на тумбе, была одним из немногих мест в этом мире, где я позволял себе не быть пастором-сыном, солдатом веры или судьёй человеческих пороков. Здесь я был просто Риком. Юношей, посвятившим свою жизнь служению не только из-за отцовского примера и материнских молитв, но и из-за глубокого, личного убеждения — горького, выстраданного знания, что мир вокруг медленно, но верно гниёт изнутри, и кто-то должен этот гнойник вскрыть, очистить, исцелить.ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ